Отец, страх и маленький солдатик
К теме отца Марина подходила очень медленно. Почти всегда, когда разговор двигался в его сторону, в ней появлялось напряжение. Она могла замолчать, будто выпадала из контакта, уносилась куда-то внутрь себя. Это были те минуты, когда в кабинете становилось особенно тихо. В такой паузе обычно много всего сразу: страх, нежность, растерянность, бессилие, и ещё ощущение, что прикосновение к этой теме может разрушить привычный внутренний порядок.
Когда Марина была совсем маленькой, отец работал авиадиспетчером. Она помнила его красивую форму, помнила, как любовалась им, когда он возвращался домой. В её памяти он сохранился как мужчина сильный, значительный, почти недосягаемый. А потом пришла болезнь. Когда Марине было пять или шесть лет, у отца обнаружили рассеянный склероз. Он начал ходить на костылях. Образ опоры изменился прямо на глазах.
К моменту нашей работы отец уже несколько лет находился под наблюдением врачей в медицинском учреждении. Марина несла на себе много ответственности и вины. Болезнь отца, его немощность, невозможность заботиться о женщинах своей семьи, необходимость, чтобы теперь уже о нём заботились они, всё это сплелось в её внутреннем мире в тугой узел. В этом узле были и страх, и недоверие к мужчинам, и ощущение собственной недостойности, и ожидание грубости, и тревога перед контролем. Перечень её страхов в отношении мужчин был длинным и очень подробным.
И здесь проявлялась важная закономерность терапии. Человек почти никогда не живёт только в настоящем. Он несёт в себе опыт, записанный в теле, памяти, интонациях, ожиданиях. Для Марины образ мужчины воплощался не только в Дмитрии. Конечно, его основа, этого образа, в первую очередь, была в отце. Отец был тем самым первым образом силы, формы, защиты. И одновременно образом бессилия, болезни, тревоги и ощущения, что всё в жизни приходится держать самой.
Когда Марина говорила о Дмитрии, я часто слышала в её голосе не только взрослую женщину, но и того самого внутреннего маленького солдатика, которому всё время нельзя расслабляться. Она очень хотела близости. И в то же время очень боялась её.
Чтобы помочь ей увидеть собственные движения в этом страхе, я предложила развернуть её формулировки. Перевести их из "я боюсь, что мужчина..." в "я хочу...". Например, вместо "я боюсь, что мужчина будет меня тотально контролировать" получилось "я хочу тотально контролировать мужчину".
Мы прошлись таким образом по всему её списку. И каждый раз Марина замечала, что некоторые из этих перевёрнутых фраз удивительно откликаются внутри. Где-то возникал прилив энергии, где-то оживление, где-то даже принятие сказанного. Это был важный опыт.
Проекция - один из тех способов, которыми психика защищает человека от сложного контакта. Свои собственные импульсы, желания, качества мы невольно замечаем в другом, и тогда опасность как будто находится снаружи. В случае Марины это выглядело очень узнаваемо. Если внутри есть страх потерять опору, проще держать опору под контролем. Если страшно зависеть, хочется управлять. Если страшно оказаться отвергнутой, появляется желание занять всё пространство первой, не оставляя другому свободы действия.
И в этой работе для неё постепенно открывалась ещё одна важная вещь. Пока человек говорит: "Я боюсь, что он...", жизнь словно находится в руках другого. Но как только появляется фраза "Я хочу...", внезапно становятся заметными собственные намерения и способы влиять на отношения. Это не всегда приятно видеть. Но именно честность с собой часто становится началом внутренней гармонии.
В те недели Марина уже гораздо меньше просила заданий, лучше выдерживала возникающие чувства, доверие между нами было достаточно крепким. И всё же тема родителей по-прежнему могла мгновенно закрывать её. Я помню одну длинную паузу, во время которой было особенно сильно ощутимо, как внешний конфликт с миром вдруг оборачивается внутренним столкновением. Между той частью, которая хочет жить, любить и рисковать, и той, которая научилась только выживать.
Тогда я снова решила обратиться к арт-терапии. В моём кабинете была коробка с маленькими игрушками, среди которых и деревянные наборы семей: дедушки, бабушки, мамы, папы, дети. Я попросила Марину выбрать фигурки, которые напоминают ей саму и её близких, а затем расставить их на столе на таком расстоянии друг от друга, как это ощущалось в реальной жизни.
Позже она записала в дневнике:
"Когда я выбирала игрушки, вдруг поняла, что я - солдатик. И сразу вспомнила, что в детстве папа часто звал меня к себе либо чтобы отругать, либо чтобы дать какое-нибудь задание. Наташа назвала это муштрой. Да и мама всё время называла меня солдатиком. Папа очень сильно меня контролировал, и рядом с ним я ощущала свою ненужность. Это было моральным насилием. Когда я стала расставлять фигурки, поняла ещё и другое: мне всё детство очень хотелось к маме, но приближаться к ней было страшно".
Эта запись многое прояснила. Когда ребёнок растёт как "солдатик", он начинает верить, что любовь нужно заслуживать. Послушанием, правильностью, дисциплиной, выдержкой. Близость тогда превращается в экзамен, а тепло - в награду за хорошее поведение. Мужское внимание легко начинает переживаться не как радость встречи, а как проверка на соответствие.
В таких условиях человеку очень трудно строить отношения с мужчиной так, чтобы в них было место естественности, игре, слабости, доверию, простому человеческому отдыху рядом. Всё время включается внутренняя стойка. Всё время хочется держать строй.
Именно поэтому Дмитрий оказался для Марины важен не только как мужчина, с которым можно жить. Он стал тем человеком, рядом с которым можно было понемногу пробовать новый опыт. Не служить, не угадывать и предупреждать опасность заранее, не держать всё на себе. А просить, говорить, обозначать границы, замечать дистанцию, выдерживать сближение. И ещё видеть, что сам факт контакта с мужчиной вовсе не означает угрозу автоматически.
Угроза появляется там, где исчезает диалог. Там, где нет ответственности. Там, где человек снова надевает свою старую роль, потому что она давно знакома и потому кажется безопасной.
Постепенно внутренние "жильцы" Марины стали меньше воевать друг с другом. Какие-то части как будто объединились. Например, Лёха и Шапкин, София и Дикая. Другие стали проявляться гораздо спокойнее. Для меня это означало, что её личность становится более целостной. Марина всё меньше расщепляла себя на отдельных существ и всё яснее переживала себя как одну женщину со сложной, но уже соединённой внутренней жизнью.
Когда внутри стало тише, появился ресурс и на внешнюю жизнь. И именно тогда мы приблизились к самой болезненной теме.
К отношениям с матерью.
Продолжение следует.
*история публикуется с разрешения клиентки, имена и детали изменены
Читайте также:
Клиентские истории. Марина, 1-я часть
Клиентские истории. Марина, 2-я часть
Клиентские истории. Марина. 3-я часть
За каждой историей клиента стоит смелость заглянуть в себя. Если вы испытываете похожие переживания, не обязательно проходить этот путь в одиночку.
Запишитесь на консультацию, чтобы начать вашу собственную историю изменений.